Депрессия: невроз современности

Депрессия: невроз современности

Психоанализ лакановской ориентации

1.Вступление

В последние годы термин «депрессия» стремительно ворвался в массовое употребление, им стали именовать ряд различных состояний пациентов от плохого настроения и периодической апатии, до тяжелых клинических депрессивных расстройств. Кроме того, в профессиональном сообществе нет единого представления о том, с чем мы имеем дело, когда пациент приходит в кабинет психоаналитика сразу после или во время депрессивного эпизода. Потребуется рассмотреть более внимательно, какое множество значений скрыто под этим термином, опираясь на психоаналитическую диагностику, принятую в клинической практике психоанализа лакановской ориентации.

Как мы знаем, некоторые с готовностью превратили бы «депрессию» как патологическую единицу в изобретение фармацевтической промышленности. Пациент, страдающий депрессией, попадает в поле маркетинга определенного типа товаров. Депрессия, которая находится под воздействием антидепрессанта приводит к своего рода стиранию субъективного измерения, которое так важно для психоаналитической работы.

Рассмотрим, что общего между депрессивной фазой в психозе, депрессивной формой, которую может принять истерия или невроз навязчивости, и отдельной депрессивной реакцией на трудности жизни – они носят общее аффективное свойство или их роднит что-то еще?

Предлагаем называть депрессией тяжелое меланхолическое состояние, присущее исключительно психотической структуре психики, тогда как в неврозе мы обнаружим состояние, напоминающее апатию с кризисом желаний. Мы рассмотрим, как устроено желание в неврозе и каковы причины недостатка желаний, а также более подробно поговорим о психозе, где состояние меланхолии захватывает все тело субъекта.

2.Происхождение желания

В кабинете современного психоаналитика уже сложно встретить невроз, как его описывал Фрейд, в свою очередь, мы наблюдаем, что приходит все больше людей, которые находятся в каком-то блуждании, у которых нет ни профессионального плана, ни стабильных эмоциональных отношений, которым иногда кажется, что они испытывают наибольшие трудности в том, чтобы бы нащупать реальность, чтобы начать жить своей собственной жизнью.

Исследования Лакана постулируют, что самое истинное и глубокое желание субъекта, задержанное в бессознательном, является суммой желания Другого. Иначе говоря, собственное желание субъекта формируется благодаря желанию Другого, повинуясь закону желания Другого.[1] Потребность ребенка в любви проходит путь от выражения потребности в форме требования, к желанию. Когда требование ребенка удовлетворяется, то в этой точке возникает разочарование, ребенок недоволен, он плачет и ищет возможности удовлетворить изначальную нехватку, это движение с поиском удовлетворения мы можем назвать желанием.[2] Фрейд пользовался более привычным в психоаналитическом дискурсе термином либидо, который имеет биологические основы, тогда как Лакан предложил говорить о желании, добавляя лингвистическое измерение, –­­­­ в речи при помощи означающих и означаемого складывается желание.

Мелани Кляйн открыла ранние отношения с объектом, противостояние с матерью, но не пошла дальше зеркальных отношений взаимного отражения, тело матери оказывается местом, где сосредоточены влечения ребёнка, особенно агрессия. Этот механизм не позволяет выйти из проекции, которая сама по себе носит иллюзорный характер, построение мира происходит на основе воспроизведения первоначальных фантазмов.

Развивая диалектику Мелани Кляйн, Лакан предложил дополнить ее желанием Другого, которое не обойдётся без фрейдистского эдипального третьего — фигуры отца, которого субъект желает или с которым соперничает. Таким образом, триада, состоящая из матери, ребёнка и отца вводит символическое измерение, что позволяет ребёнку быть или не быть ребёнком желанным.

Специалистам хорошо известно к каким разрушительным последствиям для субъекта может привести идея о том, что он или она не были желанными для своих родителей. Если в их семейном мифе были вербальные или иные указания на то, что их появление на свет для семьи не было желанным, то приводит это к снижению или полному исчезновению первоначальной значимости себя.

Значение отцовской фигуры во фрейдистском понимании связано с запретом, у Лакана же функция отца расписана в трёх тактах, который помимо запрета включает в себя еще некоторые моменты.

Первый такт. Быть или не быть объектом желания матери. Чтобы понравится матери, нужно быть ее фаллосом. Вопрос об отце для ребёнка здесь ещё смутный, только как экивок, с которым ребёнок позже столкнётся.

Второй такт. Введение эдипального закона. Всемогущий отец лишает ребенка матери, проводит сепарацию, но мысль Фрейда на этом останавливается, Лакан же обращает внимание, что кастрация здесь лишает фаллоса не ребёнка, а мать.[3]

Третий такт. Позволение от отца по отношению к ребёнку быть фаллосом. Отец даёт матери то, что она желает, потому что сам это имеет. Если идентификация с отцом наступает на этом этапе, то Эдип проходит успешно и у ребёнка появляется Идеал Я.

Мы можем считать, что реальный отец не так важен на уровне предположения субъектом об измерении символа и закона. Измерения Другого, включенные в социальный язык и дискурс, могут быть достаточными, чтобы отделить ребенка от отчуждающего наслаждения матери. Но роль настоящего отца, которую можно точно определить как мужа матери, совершенно иная. Принимая свое желание до такой степени, что оно часто оказывается трансгрессивным, он может дать субъекту мужество принять собственное желание – именно от этого и отказался депрессивный субъект.[4]

3.Невроз и апатия

Невроз навязчивости

Прочтение отрывка VI семинара Жака Лакана «Желание и его интерпретация»[5] позволяет увидеть анализ классической драмы Шекспира «Гамлет», где Гамлет пленен желанием своей матери. Лакан анализирует Гамлета Шекспира как переплетенную драму между желанием и смертью. Гамлет воспринимает свое желание как загадку, потому что он не знает, что с ним делать, и когда действовать соответственно. Загадка пьесы вращается вокруг неспособности Гамлета действовать: он не может убить Клавдия – убийцу, кровосмесителя, узурпатора. Он также не может любить Офелию. То есть, Гамлет не может желать, пока не станет слишком поздно действовать. Только в конце пьесы он наконец «обнаруживает» свое желание, сражаясь с Лаэртом в вырытой яме, где Офелия лежит мертвой. В некотором смысле, эта пьеса о желании человека, который спрашивает, связано ли «бытие» или «небытие» со смертью. Я жив или мертв?

В области психоанализа Зигмунд Фрейд, Эрнест Джонс, Отто Ранк и Жак Лакан, и многие другие, проанализировали Гамлета с разных точек зрения, особенно в качестве драмы, когда субъект оказывается в ловушке своего невроза из-за навязывания тонкости его Эдипова комплекса. В «Толковании сновидений» Фрейд пишет: «Драма построена на том, что Гамлет колеблется осуществить выпавшую на его долю задачу мести; каковы основы или мотивы этого колебания на этот счет текст не говорит ничего, и многочисленные попытки толкования драмы дали очень мало в этом отношении [...] Что же препятствует ему осуществить задачу, внушенную ему тенью отца? Здесь снова приходит на мысль то, что задача эта совершенно особого рода. Гамлет способен на все, только не на месть человеку, который устранил его отца и занял его место у матери, человеку, воплотившему для него осуществление его вытесненных детских желаний. Ненависть, которая должна была бы побудить его к мести, заменяется у него самоупреками и даже угрызениями совести, которые говорят ему, что он сам, в буквальном смысле, не лучше, чем преступник, которого он должен покарать».[6]

Для Лакана Гамлет заперт в сетях Другого, который указывает ему, что и как желать. Для Гамлета действовать по указке своего отца означало бы стать марионеткой воли Другого, даже если этот Другой является возвышенным отцом. На этом перекрестке Гамлет присваивает свою мать Гертруду и его любимую Офелию, чтобы поместить их в качестве объектов своего желания, то есть в качестве своего воображаемого фаллоса. Поэтому для Лакана Гамлет – это трагедия человеческого желания вообще. Другой способ прочесть пьесу состоит в том, что она ставит вопрос о мужественности, и развитие пьесы идет по пути принятия мальчиком этого мужества. Фаллическая атрибуция – это концепция чего-то, что должно было быть там, а опыт воспринимается как отсутствующий. Кастрация для Лакана не сводится только к страху потери полового органа, это символическая операция, которая разрывает воображаемую связь между матерью и ребенком и дает мальчику или девочке возможность символизировать эту потерю словами. Лакан воспользовался этим «случаем» из мировой литературы, чтобы проиллюстрировать проблематичность не меланхолика, но обсессивного невротика, если сначала один и тот же субъект может быть воспринят как навязчивый, прежде чем прийти к иллюстрации вопроса о меланхолии, не наводит ли нас это на мысль о близости двух структур?

Депрессивный субъект «знает», что желание может внезапно возникнуть, но он ведет себя так, как будто это «знание» остается недоступным для него. Затем его можно было бы уличить в странной трусости, которая заставляет его отступить, где можно было бы совершить поступок.

Рассмотрение депрессии в регистре смелости и трусости, безусловно, требует оговорок, специалистам должно быть вполне понятно, что в клинической практике этим принципом руководствоваться нужно не буквально, мы, конечно же, не можем сообщить пациенту, находящемуся в тяжелой, выводящей из строя депрессии, что он трус! Смелость, которой не хватает пациенту, чтобы считать себя субъектом: думать, говорить, пытаться найти свое место, размышлять о семейном дискурсе, который привел его к тому, кем он теперь является. Мы вполне легко можем локализовать депрессию, опираясь на требования, заданные самим психоаналитическим лечением.

В то же время, означающие «смелость» и «трусость» здесь работают не только как заявление о собственной ценности, которым следует руководствоваться в своих действиях, но и как антиценность, которую следует критиковать. Этическая точка зрения (при том понимании, что клиника и есть этика лечения) открывается перед клиникой с самого начала. Депрессия – это не душевная болезнь. Но это трудное отношение субъекта к вербальному выражению себя, и депрессия – это в первую очередь, название для этой трудности.[7]

Истерический невроз

Диалектика желания и требования в истерическом неврозе показывает как выстраиваются отношения с Другим, желание освобождается в ситуации зависимости от Другого, в этом состоит «парадокс желания», как это называет Лакан. Завоевывается эта свобода только в согласии желания и наслаждения, то есть фиксируясь на объекте влечения.[8] В поисках следа желания в Другом, истерический субъект имеет своего рода предрасположенность к связи с другим. Социальная связь позволяет идентифицировать себя, «нехватка принимается как объект нехватки, а не как причина нехватки». В аналитическом процессе задачей аналитика сделать это причиной.[9]

Истерический субъект конституирует себя как объект, вызывающий желание Другого, поскольку наличие желания Другого гарантирует истеричке положение как объекта, оно гарантирует некое место для неё в пределах Другого. Истерия и навязчивость радикально различные позиции субъекта, подразумевающие противоположные отношения к Другому и объекту. Вместо того, чтобы забирать объект, как это происходит в случае невроза навязчивости, истеричка пытается предсказать желание Другого, чтобы стать таким объектом, утрата которого будет пробуждать желание Другого. Она конституирует себя как объект а.

В каком-то смысле истеричка обслуживает различие между Другим желания и Другим речи, которые при случае могут воплощаться в два разных тела. Истерик становится, таким образом, сторонником или сторонницей борьбы за дело желания. В этом – его привлекательность и одновременно драма, ибо дело желания не является чем-то малосущественным; оно нагружено неким «остатком», с которым субъект невольно идентифицируется. Существует опасность для истерического субъекта слишком сблизиться с этим существом-отбросом и начать упиваться нехваткой, наслаждаться бессилием и унынием.[10]

Основной внутренний конфликт истерического субъекта разворачивается в регистре «иметь или не иметь» одновременно с характерной чертой, в соответствии с которой истерик неизменно представляет себя в качестве испытывающего некое лишение. В этот момент как раз и происходит идентификация, делая переносимым для другого тела, тела кого-то подобного, факт обладания им, или возможность его иметь, или риск более не иметь, или не иметь его вообще.

Как раз в этой точке происходит скольжение: речь идет об объекте или нехватке объекта. Но в следующий момент, когда объект начинает служить в речи обозначением нехватки, он больше не действует как объект. Теперь уже не объект как таковой и не то, что я его имею или не имею, принимается в расчет, а объект как одно из возможных наименований существования нехватки. Маневр истерического невротика заключается в том, чтобы показать ценность фаллоса как объекта желания, замаскировать собственное стремление быть им, быть одним из имен нехватки.

Истеричка выделяет партнёра или Другого и превращает себя в объект желания Другого, чтобы управлять им. В истерическом фантазме, желающим субъектом является Другой, который обычно является тем партнёром (любовником или супругом), который желает тогда и как истеричка, как объект, считает нужным. Желающий Другой оказывается никем иным как марионеткой: именно желание Другого остаётся неудовлетворимым, позволяя истеричке занимать роль желанного объекта, нехватки желания. Далее мы увидим, что истеричка характеризуется более известным определением «желания неудовлетворимого желания». Лакан идёт дальше и в Семинаре VIII утверждает, что для истерии характерно стремиться поддерживать неудовлетворимое желание.[11]

4. Психоз и меланхолия

Известно, что Фрейд, чтобы найти место меланхолии, создал специфическую клиническую единицу, невосприимчивую как к неврозам, так и к психозам. Он назвал это нарциссическим психоневрозом. Он видел в нем не конфликт между мной и другим (как в неврозах), не конфликт между мной и реальностью (как в психозах), а конфликт между мной и Сверх-Я. Использование этого термина, однако, не навязывалось, и большинство аналитиков сегодня сходятся во мнении, что меланхолия – это психоз, даже если она не связана с развернутым бредом и галлюцинациями.

Лакан предлагает понимать меланхолию как отказ «от первичной символизации», «отказ именовать пустоту, возникающую при отсутствии матери». Речь идет о первичном объекте, о матери и замене в моменты её отсутствия – катушкой, то, что и происходит в игре fort-da. При меланхолии происходит отказ от этого замещения объекта означающим: субъект отказывается трансформировать объект в действие (присутствие/отсутствие). Получается, что ничего другого, кроме умертвляющего наслаждения Вещи (Das Ding), которое его отчуждает, не остается; субъект не символизирует здесь объект, но отбрасывает этого Другого вкупе с его наслаждением, от которого отказывается быть зависимым; в противоположность тому, что происходит при других психозах, когда объект наслаждения остается в наличии.[12]

Меланхолик же, как отмечает Лакан, отвергает и объект наслаждения Другого, объект, без которого его собственное бытие остается смутным. Этот объект оказывается навсегда лишь прикрыт нарциссическим образом, то есть одеяниями, в равной степени неявными, накинутыми на отброшенный объект, что, несомненно, объясняет отсутствие галлюцинаторных проявлений или же диссоциативного бреда при меланхолии.

Следовательно, он отбрасывает объект, который ненавидит, и по отношению к которому отказывается от всякой зависимости, замещая его частью своего Я, с которым устанавливает амбивалентные либидинальные связи. Так, при помощи идеала, он создает образ, который заслоняет объект и отталкивает его. В этом и коренится парадокс, ибо символизация, будучи умерщвлением Вещи, является также и тем, что во время второго логического этапа должно позволить произвести отделение от объекта. Психотик, не являющийся меланхоликом, не убивает Вещь, а сохраняет с ней неразрывную связь, но из этого как раз и следует то, что его Другой стремится к объекту, который является его собственным объектом, иначе говоря, им самим в его же собственном бытии. Меланхолик точно также не совершает этого умерщвления, но тем не менее не оставляет попыток покинуть этот реальный объект, подпадая, тем самым, под угрозу его вечного возвращения. Тень этого объекта может упасть на часть Я, ставя его тем самым под прицел со стороны другой его части, инстанции критики и жестокой морали, которую позже Фрейд будет идентифицировать со Сверх-Я.

В психозе субъект страдает от языка, пронзенного элементарными феноменами психического автоматизма. Часто он поражён реальными болями на уровне тела. Фрейд отметил, что в действительности, символизация у него не приводит к умерщвлению Вещи (Das Ding). Таким образом, то, что не было убито словом, возвращается в Реальное. В неврозе же, напротив, симптом является метафорой, в которой телесная боль может являться эффектом, возникшим в следствии выбора некоего «избыточного наслаждения», значение которого вытеснено.

«Боль существования», от которой меланхолик пытается защититься только силой своего идеала, трансформируется в реальную разрывающую его боль, никакая субъективация которой невозможна. Ему остается лишь нарциссическое инвестирование, как это отмечает Фрейд в работе «Торможение, симптом и тревога», но инвестирование гипертрофированное и локализованное исключительно на его страдающем теле, где оно возрастает и ведет к опустошению Я.[13]

Меланхолик – буквально представляет из себя объект a, объект, который является «плохим, гнилым, заражающим мир». Но то, что при неврозе остается завуалированным, выглядит здесь самым грубым образом.

В 1963 году Лакан замечает, что «в суицидальном порыве меланхолик пронзает свой собственный образ, атакуя его за тем, чтобы по ту его сторону достичь то, что всегда ускользало из его ведения».

При меланхолии объект отсутствует, он оставлен. Как нет и никакого «договора» с Другим. Единственно, нарциссический образ может «заткнуть» собой наслаждение, правда, при условии, что он соответствует идеалу. Малейшее возникающее несовершенство этого образа дает возможность беспрепятственно пройти наслаждению, напрямую исходящему из части самого Я – из Сверх-Я. Потоки этого наслаждения обрушиваются на то, что замещало оставленный объект, Das Ding, с тем, чтобы потопить этот образ. Весьма вероятно, что именно в этот момент меланхолик оказывается захваченным необходимостью «пронзить свой собственный образ». Он пытается воссоединиться с объектом а, с бытием, иначе остающимся смутным для него, вновь приоткрывающимся в тот момент, который однажды уже заставил его исчезнуть, редуцируя его к означающему, такому, которое еще не представлено вторым означающим в ходе первой символической операции, отчуждения. При «не-меланхолическом психозе», этот объект не смутен, он прочно соотносится с Другим.

Социальные связи шизофреника совершенно иные по сравнению с социальными связями меланхолика: если шизофренику и удаётся посредством идентификации с главенствующим означающим (signifiant-maitre), являющимся частью сконструированной модели «нормы», упорядочить свою жизнь, ему при этом не удаётся таким же образом нормализовать отношения со своими близкими, т.е. он никогда не достигает столь же совершенного социального поведения как меланхолик.

Постоянная связь с идеалом придаёт отношениям меланхолического субъекта с собственным знанием характер перфекционизма. Этот императив, толкающий к совершенству в отношениях со знанием, иногда приводит его к вершинам творчества, но, в то же время, любое сомнение в достигнутом знании обязательно провоцирует возвращение умертвляющего наслаждения, поддерживаемого Сверх-Я, и которое толкает субъекта к воссоединению с собственным бытием в акте суицида. Такие субъекты ведомы отношением к идеальному, целостному, скорее универсализирующему, чем индивидуализирующему, знанию.

Малейшее несовершенство немедленно запускает процесс распада нарциссического образа, и в перспективе идентификацию с объектом, заслуживающим наказание. Именно в эти моменты меланхолик оказывается захваченным непреодолимой болью, которая замещается болью, предполагающей отделение от объекта. Суицид в этом случае уподобляется убийству объекта, который приоткрывает себя, но остается невозможным для символизации. Заполняющая субъекта тревога всякий раз указывает на близость объекта, но никакой классический элементарный психотический феномен не появляется в Реальном, без чего невозможно создать никакой бредовой интерпретации.

Заметим также, что терапия дает положительный эффект фактом обращения к новому Другому, который возникает из трансфера. Речь идет о Другом, который не наслаждается субъектом, не находится в позиции держателя знания, но который является Другим присутствующим и в достаточной мере надежным для того, чтобы быть в состоянии поддержать субъекта перед лицом непосильного идеала.[14]

5. Заключение

Вслед за Лаканом мы понимаем трусость как торможение перед словом. Можно утверждать, что если депрессий сегодня так много, то не потому, что проводится умелая политика фармацевтических компаний, а потому, что изменения в современном социальном дискурсе делают проблематичным для многих из нас умение по-настоящему высказываться.

Конечно, не все психоаналитики сходятся во мнении об определении или значении этих изменений. Можно ли все еще ссылаться на «угасание имен Отца», не получая при этом обвинений в патриархальности? На самом деле, то, что постепенно угасает в нашем мире, это не столько отец, без которого мы могли бы в какой-то степени обойтись, сколько существование исключений, то есть того, что могло бы помешать всем дискурсам быть одинаковыми. Ибо, если все речи эквивалентны, что может заставить субъекта говорить по-настоящему?

Параллельно можно затронуть вопрос о «научном дискурсе», т.е. не о корпусе научных высказываний, а о месте, которое «научная» цель занимает в нашей культуре. Так как в научном высказывании субъект не имеет никакого отношения к делу, он считает, что должен с помощью своей экспертной роли заставить замолчать любую отличную позицию. И, опять-таки, размыто измерение артикулированного выражения.

Таким образом, клиника депрессии относится, с одной стороны, к формам социального существования, в которые вписывается современный субъект. Дело не в том, что они оказывают прямое воздействие на симптом, а в том, что они обуславливают субъективность, и симптом реагирует на то, что модифицируется на этом уровне.

Фрейд в работе «Недовольство культурой», писал: «есть искушение сделать ближнего своего средством удовлетворения агрессивности, воспользоваться его рабочей силой без вознаграждения, использовать как сексуальный объект, не спрашивая согласия, лишить имущества, унизить, причинить боль, мучить и убивать».[15] В терминах Лакана речь идет о наслаждении. Иметь наслаждение чего-то – это уметь обращаться с этой вещью, или с этим человеком, как с телом, то есть разрушить его.

Не исключено, что для того, чтобы подвести итог о депрессивности, которая была широко распространена в социальной сфере в течение нескольких десятилетий, необходимо в полной мере оценить историческую травму, которую европейские общества пережили в ХХ веке. Кто-то может сказать, что это не первый случай систематического уничтожения народа. Но, может быть, травма была тем более сильной, что этот процесс разрушения происходил в высокоцивилизованном обществе, и в то время, когда субъект, на коллективном уровне, мог надеяться, что не всегда правда, что человек находит удовольствие в разрушении человека.

Наша цивилизация может показаться не столько депрессивной, сколько гипоманиакальной. Но разве гипомания с сопутствующим ускорением и безудержным стремлением к определенному удовольствию не является другой стороной депрессии? Мы знаем, например, что наркомания или алкоголизм могут маскировать глубокую депрессию. Значит, все мы – депрессивные субъекты? Скорее всего, нет. Но клиника начала XXI века складывается на фоне, где очень часто сочетаются беспомощность и уныние.

Список литературы:

  1. Грассер Ф. От боли существования к телесной боли в меланхолии // Консультативная психология и психотерапия. 2004. Том 12. № 3. С. 193–202.

  2. Лакан Ж. Семинары. Книга 10. Тревога. Гнозис/Логос. Москва 2010.

  3. Лакан Ж. Семинары. Книга 5. Образования бессознательного. Гнозис/Логос. Москва 2018.

  4. Руа Д. «Истерия и обсессия», пер. Н.Челышевой, МПЖ, 2004 выпуск 3.

  5. Финк Б. Лакановский подход к диагнозу / Невроз.

  6. Фрейд З. «Толкование сновидений», пер. Боковикова. М.: Академический проект, 2007.

  7. Фрейд З. «Неудовлетворенность культурой». Психоаналитические этюды. М: Изд-во АСТ 2004.

  8. Lacan J., Le Séminaire, livre VI, Le désir et son interprétation, La Martiniére Le Champs freudien, Paris, 2013.

  9. Chemama R. Dépression et mélancolie, de l'éthique à la clinique, La clinique lacanienne 2010/1 (n° 17), p. 9-22.

  10. Mahjoub L. “La possibilité hystérique”ACTES de l'ECF. Revue de psychanalyse N° 11.

[1] Лакан Ж. Семинары. Книга 5. Образования бессознательного. Гнозис/Логос. Москва 2018, с.208-209.

[2] Фрейд З. «Толкование сновидений», пер. Боковикова. М.: Академический проект, 2007, с.467.

[3] Лакан Ж. Семинары. Книга 5. Образования бессознательного., с.212.

[4] Chemama R. Dépression et mélancolie, de l'éthique à la clinique, La clinique lacanienne 2010/1 (n° 17), p. 9-22.

[5] Lacan J. Le Séminaire, livre VI, Le désir et son interprétation, La Martiniére Le Champs freudien, Paris, 2013.

[6] Фрейд З. «Толкование сновидений», пер. Боковикова. М.: Академический проект, 2007, 228-229.

[7] Chemama R. Dépression et mélancolie, de l'éthique à la clinique, La clinique lacanienne 2010/1 (n° 17), p. 9-22.

[8] Руа Д. «Истерия и обсессия», пер. Н.Челышевой, МПЖ, 2004 выпуск 3.

[9] Mahjoub L. “La possibilité hystérique”ACTES de l'ECF. Revue de psychanalyse N° 11.

[10] Руа Д. «Истерия и обсессия», пер. Н.Челышевой, МПЖ, 2004 выпуск 3.

[11] Там же.

[12] Грассер Ф. От боли существования к телесной боли в меланхолии // Консультативная психология и психотерапия. 2004. Том 12. № 3. С. 193–202.

[13] Там же.

[14] Там же.

[15] Фрейд З. «Неудовлетворенность культурой». Психоаналитические этюды. М: Изд-во АСТ 2004.

  1. Mahjoub L. “La possibilité hystérique”ACTES de l'ECF. Revue de psychanalyse N° 11.

#депрессия #невроз #психоз #меланхолия #мужество #трусость #лакан #психоанализ

Featured Posts
Recent Posts
Search By Tags
Тегов пока нет.
Follow Us
  • Facebook Classic
  • Twitter Classic
  • Google Classic

© 2015 - 2020 therapist.moscow